Воронцов в Алупке
 Главная - Воронцов и его Алупкинский дворец     100 великих дворцов мира  Книги о Крыме   
Заголовок меню
А. Р. Андреев - История Крыма
Лев Гумилев - Древняя Русь и Великая степь
Татьяна Фадеева - Тайны горного Крыма
Лев Гумилев - Этногенез и биосфера Земли
Лев Гумилев - История народа хунну
Юрий Мизун, Юлия Мизун - Ханы и князья. Золотая Орда и русские княжества
Лев Гумилев - От Руси к России
В. Г. Шавшин - Бастионы Севастополя
Литвин Г. А., Смирнов Е. И. - Освобождение Крыма (ноябрь 1943 г - май 1944 г)
Евгений Тарле - Крымская война
Иоганн Тунманн - Крымское ханство
Эберхард Паниц - Потерянная дочь

Я писал письма в Сайгон: Рю Катина, цветочный магазин, Хоа Хонг. «Почему Сайгон?» — спрашивал меня молодой врач из Ханоя, не понимавший, почему я не подал ходатайства о возвращении на родину. На малопонятной смеси вьетнамского и французского он попытался мне втолковать, где находится мое место в жизни и как во мне нуждаются дома. «Коммунистическая Германия, коммунистический Вьетнам!» — кричал он резким голосом, меняя мне повязку и смазывая жгучей настойкой поврежденную кожу. «Отправляйся домой, а не в Сайгон!» 

Ну как мне было объяснить ему: я рад, что вообще знаю хоть один-единственный адрес. Об именах, улицах и лицах там, дома, я не вспоминал, никто меня не ждал. Я попытался все отбросить, забыть, даже себя самого. За все время бегства я находил, терял и хоронил лишь случайных друзей. Джилли тоже погиб, он и в аду верил в рай, в ту землю, куда стоит идти даже босым, в рубище, страдая болезнью желудка. «Нет,— сказал я ему.—-Я остаюсь здесь». 

Ни подорвавшийся динамитом Джилли, ни уговоры доктора не могли отвлечь меня от цели, от ничтожно малой надежды. Я писал и писал, мне было все равно, рвала ли она их сразу после получения или письма где-то затерялись в разрушенной стране. Я ни разу не получил ответа и больше не спрашивал: «Нет ли писем для меня?» Мне хотелось лишь жить, выжить, выкарабкаться из палатки, бросить последний взгляд на Дьенбьен-фу, долину смерти, где я все равно что умер: ничтожество, безумец, вечный чужак. Мне так хотелось отправиться в путь, открыть дверь цветочного магазина и сказать: «Вот и я, мы же знакомы друг с другом, я больше не солдат, не убийца». 

Я поправился, был освобожден из плена и прибыл в сборный лагерь южнее Ханоя как раз вовремя, потому что началось великое перемещение народов. Почти миллион человек покидали Север: католики, владельцы поместий, мандарины, бизнесмены, приспешники французов. К ним я и присоединился, одетый в гражданское,— ни за какие деньги не хотел бы я снова оказаться в легионе. Во время нашего похода, за многие недели по гнетущей жаре, кожа моя загорела, задубела и раны хорошо зарубцевались. Самые прекрасные моменты — это когда мимо проезжали армейские колонны с развевающимся трехцветным французским флагом, а я поднимал руку, махал и распевал: «Allons, enfants de la patrie!»1 Убирайтесь вон, я остаюсь здесь!» 

Сожженные деревни, опустошенные поля, разрушенные мосты. Поезд с беженцами часто простаивал у реки, паромы угрожали опрокинуться, перегруженные людьми со скарбом. Я же пускался вплавь: у меня не было никакой поклажи, и я очень спешил. Иногда я присоединялся к какой-нибудь семье с кучей детворы, ночью подсаживался к старикам, которым не спалось, учился их языку и умению молчать. Мой голос становился тише, и, чем лучше мы понимали друг друга, тем меньше оставалось надежды. Никто толком не знал, от чего он бежит и куда. В пути я не видел ни единого цветка, никаких цветочных рядов, никаких магазинов, только руины, нужду, голод. А одна женщина из Сайгона однажды сказала мне: «Нет, Рю Катина и Хоа Хонг больше нет». Когда я добрался до Бьенхоа — это местечко в одном дне пути от цели,— меня арестовали и отправили в тюрьму. Бумаги свои я выбросил, потому что больше не был тем человеком, на имя которого они были оформлены. «Дезертир? Шпион? — допрашивал меня французский майор. Мне предстояло выбрать одно из двух, приговор же в обоих случаях был бы одинаковым, в подобные времена не устраивали долгих процессов.— Ну так как?» 

Я не реагировал на французскую речь, мои французские времена давно миновали, говорил по-вьетнамски и по-немецки, и ни один переводчик не понимал меня. Побои, пытки, карцер — ничто не сломило меня. Я ненавидел войну и политику, да и в самом деле ничего в этом 


Страница 7 из 71:  Назад   1   2   3   4   5   6  [7]  8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34   35   36   37   38   39   40   41   42   43   44   45   46   47   48   49   50   51   52   53   54   55   56   57   58   59   60   61   62   63   64   65   66   67   68   69   70   71   Вперед